Двор Эвен‑Йисраэль

Внутри Эвен‑Йисраэль город собирается в прямоугольник. Каменные дома стоят по четырём сторонам, окна и двери обращены во двор, а посередине остаётся общее пространство — почти большая комната без крыши. За стенами шумит Иерусалим, но здесь вся архитектура придумана так, чтобы жизнь держалась внутри.

Название двора похоже на маленький иерусалимский ребус. «Эвен» на иврите означает «камень». Если сложить числовые значения букв — а в еврейской традиции такой способ чтения называется гематрией, — получится пятьдесят три. Именно столько участников было в строительном товариществе, и столько квартир они собирались возвести. Но одним подсчётом дело не ограничилось. «Камень Израиля» — ещё и выражение из библейского благословения Иакова Иосифу. Так в двух словах соединились число пайщиков, Священное Писание и строительный материал самого квартала. Пятьдесят три человека словно записали свой договор прямо в названии: каждый вкладывается в общий камень, а камень переживает своих хозяев.

Эвен‑Йисраэль появился среди первых дворов Нахлаота. В ту пору выход за стены Старого города был не просто переездом в новую квартиру. За крепостными воротами начиналась территория без привычной городской защиты, и потому квартал должен был сам стать маленькой крепостью. Северный и южный входы закрывались арками. С наступлением темноты двор превращался в замкнутый мир, где наружная стена была одновременно стеной жилых домов.

Впрочем, настоящая безопасность складывалась не только из камня и запертых ворот. Внутри находились цистерна для воды, миква и общая печь. Перед каждой квартирой был маленький семейный дворик с кухней и крытым местом для еды. Под домами устраивали подвалы: там хранили уголь, вино и кунжутное масло. Всё необходимое оказывалось рядом, и в тревожное время семьи могли почти не зависеть от внешнего города.

Почти — важное слово. Автономность здесь всегда соседствовала с теснотой. Дорога к воде проходила через общий двор. Хлеб отправлялся в общую печь. Соседские дети играли у тех же дверей, взрослые встречались по нескольку раз в день, а запах обеда легко пересекал границу между двумя семьями. Частная жизнь начиналась за порогом, но до порога существовала жизнь общая. Такой двор защищал людей и одновременно не позволял им стать незнакомцами.

Позднее появились дополнительные проходы, и прежде закрытый квартал стал проницаемее. Сегодня через него можно пройти почти мимоходом, хотя его первоначальная форма всё ещё читается: дома по периметру, общий центр, входы с противоположных сторон. Это архитектура товарищества, переведённая на язык стен. У каждого есть свой угол, но прочность возникает только тогда, когда углы соединены.

Среди невысоких домов особенно заметным был трёхэтажный дом американской вдовы Ребекки Леви, в северной части двора. Сейчас три этажа в Иерусалиме никого не удивляют, а тогда здание получило почти торжественное прозвище — первый иерусалимский небоскрёб. В одно- и двухэтажном окружении лишний этаж уже выглядел вызовом горизонту. Верх обшили жестью, защищая жильцов от холода. Получилось сооружение одновременно практичное и немного вызывающее: будто двор, привыкший расширяться вдоль земли, впервые решил расти вверх.

Квартал строили главным образом для небогатых семей, но все квартиры не были одинаковыми. Здесь встречались и более просторные жилища. Достаток не вынесли в отдельный богатый район — разные семьи оказались внутри одного прямоугольника, у одной цистерны и одной печи. Различия были видны, но повседневность оставалась общей.

В Эвен‑Йисраэль жил Авраам Моше Лунц — географ, издатель и исследователь Палестины. Его биография звучит почти как притча, придуманная специально для города, который нужно долго разглядывать. Лунц рано ослеп, но продолжил составлять справочники, выпускать ежегодники и рассказывать об Иерусалиме и стране. Напротив его дома работала принадлежавшая ему еврейская типография. Из неё выходили тексты для людей, желавших понять местность: где проходят дороги, как устроен город, что скрывается за привычными названиями.

Человек, который больше не видел улиц, помогал видеть их другим. Не глазами — знанием. Его Иерусалим складывался из памяти, чужих наблюдений, исследований, названий и описаний, а затем превращался в печатные страницы буквально через двор от дома. Вместе с доктором Койзевским Лунц основал в городе учреждение для незрячих. В замкнутом Эвен‑Йисраэль возникала совсем другая карта города — та, для которой зрение было не единственным способом ориентироваться в мире.

У этого двора есть и другой герой — Йосеф Ривлин, один из его основателей. На идише его называли штетлмахером, «строителем местечек». Ему приписывают участие в создании тринадцати еврейских кварталов нового Иерусалима. Пока город выбирался за крепостные стены, Ривлин снова и снова помогал превращать пустую землю в жилое место: находить средства, объединять людей, проводить границы будущих дворов.

Там, где проходят большие строительные деньги, почти неизбежно возникают подозрения. Недоброжелатели обвиняли Ривлина в том, что он наживается на проектах. Конец его жизни оказался лучшим, хотя и жестоким ответом на эти обвинения. Он умер почти без средств, не оставив детям даже собственного дома. Во время последней болезни у него не было денег на врачей, и расходы взял на себя барон Шимон Вольф Ротшильд.

Так рядом с пятьюдесятью тремя квартирами остаётся память о человеке, который строил жильё для целого города, а семье не смог оставить ни одного дома. Возможно, в этом и заключался его настоящий капитал: не отдельное здание с именем владельца на фасаде, а кварталы, где имена постепенно стираются, зато продолжает жить сама форма соседства.

Эвен‑Йисраэль задумывался как камень — прочный, замкнутый, надёжный. Но внутри этого камня были вода, огонь общей печи, запах масла из подвалов, печатный станок слепого географа и голоса семей, которым приходилось каждый день договариваться друг с другом. Камень остался не потому, что был неподвижен. Он остался потому, что был обитаем.