Мечеть Джумейра

У мечети Джумейра есть редкое для большого города качество: она кажется одновременно торжественной и открытой. Светлый камень отделяет её от движения улицы, стройные линии поднимают здание над повседневной суетой, а вся композиция напоминает, что мечеть задумана не только как архитектурный знак. Здесь молятся, встречают гостей и говорят о вещах, которые часто трудно обсуждать без напряжения.

Строительство началось в тысяча девятьсот семьдесят пятом году по распоряжению правителя Дубая шейха Рашида бин Саида Аль-Мактума. Заказчик хотел, чтобы в облике мечети чувствовалась большая ближневосточная традиция, поэтому образцы искали в Сирии и Египте — землях, где каменная религиозная архитектура складывалась веками.

В самой мечети хранится фотография, сделанная в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. На ней ещё нет привычной завершённости: здание окружено лесами, вокруг идёт работа. Такая фотография возвращает мечеть из мира вечных памятников в совсем недавнее прошлое. Дубай тогда стремительно менялся, и новый храм рос вместе с городом.

К молитве мечеть открыли в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Она стала подарком шейха Рашида своему сыну и наследнику — шейху Мохаммеду. В этом жесте соединились семейная преемственность и государственный смысл. Правитель передавал наследнику не дворец и не памятник самому себе, а место общей молитвы. Камень здесь говорил о продолжении власти, но ещё сильнее — о продолжении традиции.

Со временем у мечети появилась и другая роль. Она стала одним из тех мест, где Дубай учился разговаривать со своими новыми жителями. К концу двадцатого века город уже собирал людей из множества стран. Они работали рядом, жили на соседних улицах, встречались в магазинах и деловых кварталах, но далеко не всегда понимали обычаи друг друга.

В тысяча девятьсот девяносто восьмом году Абдулла бин Иса Аль-Серкаль и несколько добровольцев начали приглашать иностранцев, живших в Дубае, на Рамадан в эмиратские дома. Знакомство начиналось не с лекций и официальных речей, а с гостеприимства. Чужой дом становился местом, где можно было задать простой вопрос, увидеть семейный быт и почувствовать ритм вечера после дневного поста.

Через год у мечети Джумейра появилась первая рамаданская палатка. Гостей встречали финиками, водой и арабским кофе. В этих угощениях была своя последовательность: сначала несколько глотков и кусочек сладкого после долгого дня, затем вечерняя молитва, а после неё — общий ифтар.

На столе появлялись мачбус, салуна, тарид и маргуга. Названия для многих гостей звучали непривычно, зато сам порядок вечера был понятен без перевода. Люди, которые ещё недавно знали друг о друге главным образом по слухам, сидели рядом и делили одну трапезу. Разговор о религии начинался не с доказательств, а с чашки кофе и переданного соседу блюда.

К тысяча девятьсот четвёртому году эти встречи переехали в исторический дом с ветряной башней в районе Аль-Фахиди. Но именно палатка у Джумейры осталась в памяти как начало публичного рамадана — времени, когда традиция домашнего гостеприимства вышла к незнакомым людям.

Позднее характер этих встреч особенно ярко воплотился в экскурсиях Насифа Кайеда. Он был кувейтцем, но значительную часть жизни провёл в Соединённых Штатах. С тысяча девятьсот восемьдесят первого по две тысячи седьмой год Кайед жил в Северной Каролине, был женат на американке и растил шестерых детей.

В двухтысячном году он открыл там центр диалога между мусульманами и их соседями других вер. После терактов одиннадцатого сентября внимание к нему резко усилилось. Обращались журналисты, церкви, университеты и Федеральное бюро расследований. Одни пытались понять происходящее, другие искали объяснений своим страхам.

Но вместе с вопросами пришло подозрение. По словам Кайеда, его жена и дети сталкивались с оскорблениями. Семья в конце концов уехала. Так человек, много лет пытавшийся объяснять одну общину другой, сам оказался внутри болезненного разрыва между ними.

В Дубае он продолжил тот же разговор — уже здесь, в мечети Джумейра. Четыре раза в неделю, не получая за это платы, Кайед садился с гостями на ковёр между колоннами. Архитектуру он оставлял на потом. Сначала предлагал отложить в сторону всё услышанное по Си-эн-эн и Би-би-си и обратиться к фактам.

Для экскурсовода это было смелое начало. Оно сразу освобождало пространство для неудобных вопросов. Здесь не требовалось притворяться, будто у посетителей нет сомнений или предубеждений. Наоборот, их можно было произнести вслух.

Однажды кто-то спросил, почему ислам ведёт к нетерпимости и экстремизму. Вопрос прозвучал настолько резко, что остальные гости, смутившись, принялись разглядывать потолок. Кайед не рассердился. Он ответил, что радикализм рождается из общественного неблагополучия и личной обделённости, а не из религии.

Вероятно, смысл таких встреч заключался не в том, чтобы каждый ушёл полностью убеждённым. Гораздо важнее было другое: трудный вопрос не разрушил разговор. Человек задал его прямо, получил прямой ответ, а беседа продолжилась.

После экскурсии Кайед обычно оставался ещё примерно на полчаса. Он отвечал тем, кто не решился заговорить при всех, и фотографировался с гостями. Смысл этой работы он выражал просто: возможно, удастся затронуть чьё-то сердце.

Так у мечети сложились две истории. Одна высечена в камне и начинается с распоряжения шейха Рашида, строительных лесов и подарка наследнику. Другая почти не оставила материальных следов: палатка, финики, кофе, разговоры на ковре, неловкое молчание после резкого вопроса. Но именно вторая история объясняет, почему Джумейра стала больше, чем заметное религиозное здание.

Её каменный облик искал вдохновение в Сирии и Египте, а её общественная жизнь отвечала уже на вопросы нового Дубая — города, где рядом оказались люди с разными языками, привычками и представлениями друг о друге. Здесь гостеприимство превратилось в способ разговора, а мечеть — в место, где незнакомство переставало быть стеной.