Голландский театр — мемориал

За фасадом с надписью «Голландский театр» больше нет зрительного зала. На его месте устроен открытый мемориальный двор. Название сохранили от популярного амстердамского театра, открытого в конце девятнадцатого века.

При оккупации евреям запретили посещать остальные театры, а этот переименовали в Еврейский: здесь могли выступать только еврейские артисты и только перед еврейской публикой. Летом тысяча девятьсот сорок второго года исчезла и эта последняя театральная функция. Отказавшись от устройства сборного пункта в Португальской синагоге, немцы выбрали здание на Плантаже: большой закрытый зал находился у еврейского квартала. Сюда свозили задержанных и вызванных повестками людей, регистрировали, держали по несколько дней, а затем отправляли в транзитные лагеря Вестерборк и Вюгт. Через бывший театр прошли десятки тысяч человек.

Четырнадцатилетнюю Эмилию Мейер привезли сюда одну. Дочь еврейского врача пряталась вместе с матерью, но убежище обнаружили. Женщин разлучили, и Эмилия оказалась в очереди на регистрацию. Она надеялась дождаться матери и ещё не понимала, что внесённое в карточку имя привяжет её к одному из ближайших транспортов.

Очередью распоряжался Вальтер Зюскинд, руководитель еврейского персонала театра. Немцы поручили ему поддерживать порядок, вести приём людей и готовить отправки. Сам Зюскинд был евреем, дважды потерявшим работу из-за своего происхождения: сначала в Германии, затем в оккупированных Нидерландах. В Амстердаме у него жили жена и маленькая дочь. Свободный немецкий язык и должность позволяли ему разговаривать с охраной и ходить по зданию, но не выводили его семью из числа преследуемых.

Зюскинд использовал доступ к спискам против тех, кто велел ему их составлять. Его сотрудники вынимали регистрационные карточки, исправляли сведения и помогали отдельным узникам исчезнуть. Увидев Эмилию без родителей, он выдернул её из очереди и велел больше не попадаться регистраторам.

Медицинский помощник Морис Хиршел взялся прятать девочку внутри самого сборного пункта. Пять недель Эмилия переходила из одной части зала в другую. Когда готовили отправку в Вюгт, она держалась среди людей, которых пока числили за Вестерборком; когда вызывали группу на Вестерборк, меняла сторону. Большинство заключённых оставались здесь три или четыре ночи. Эмилия пережила несколько таких смен: одни люди уходили на транспорт, кресла снова заполняли привезёнными после облав.

Укрытие перестало работать, когда немцы приказали полностью освободить театр для большой уборки. Хиршел спрятал Эмилию под крышей и велел не выходить, пока здание не опустеет. Глубокой ночью он вернулся за ней. Пост охраны у входа был пуст, и девочка вышла через главный выход на Плантаже. До освобождения она сменила несколько подпольных адресов, а после войны встретилась с отцом. Мать Эмилии убили в Собиборе. Хиршел сам ушёл в подполье и пережил оккупацию. Зюскинда депортировали вместе с семьёй: его жену, дочь и мать убили в Освенциме, а он умер во время марша смерти в начале тысяча девятьсот сорок пятого года.

После войны владельцы снова начали сдавать театр — теперь под названием «Пиккадилли» — для свадеб, вечеринок и собраний. Общественный комитет решил выкупить здание и прекратить развлечения по этому адресу. Из требовавшихся трёхсот тысяч гульденов двести тысяч собрали пожертвованиями. Последнюю треть анонимно внёс предприниматель и филантроп Бернард ван Леер. В тысяча девятьсот сорок седьмом году созданный комитетом фонд передал театр городу с двумя условиями: здесь больше не будет увеселений и появится траурное помещение с вечным огнём.

После многолетних споров городские руководители устроили мемориал, открытый в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Обветшавший зрительный зал разобрали, сохранив фасад и фрагменты стен сценической башни. Между ними находится нынешний двор: именно это пространство занимали кресла, среди которых Эмилия Мейер пять недель переходила из одной обречённой на отправку группы в другую.