Храм Санто-Доминго-де-Гусман

За фасадом начинается пространство куда больше одной церкви: к храму примыкают старые корпуса и внутренние дворы, связанные крышами. Их толстые каменные стены кажутся крепостными; современник считал, что по прочности они почти сравнимы с крепостью. После долгого периода иных занятий в храм вернулись богослужения, а соседние помещения занял Музей культур Оахаки. Так под одной кровельной линией сегодня соседствуют действующий храм и музей.

Санто-Доминго-де-Гусман сейчас разделён по функции: храм остаётся действующим, а бывший монастырь рядом занимает Музей культур Оахаки. Его полное название означает «храм святого Доминика де Гусмана». Кастильский священник Доминик основал в начале тринадцатого века Орден проповедников — доминиканцев. В шестнадцатом веке монахи этого ордена построили здесь храм и обитель для своей миссии в Оахаке, поэтому дали комплексу имя основателя.

Толстые стены монастыря пригодились и людям с совсем другими намерениями. В середине девятнадцатого века часть помещений занимал действующий батальон, здесь же держали заключённых. Порфирио Диас позднее вспоминал, что монастырь по прочности почти не уступал крепости.

В тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году президент Антонио Лопес де Санта-Анна преследовал либералов, готовивших восстание против его правительства. После перехвата шифрованной переписки в Санто-Доминго заключили Маркоса Переса — оахакского юриста и организатора заговора, добивавшегося присоединения города к восстанию. Для него выбрали Ла-Торресилью, специальную монастырскую тюрьму длиной около трёх и шириной около двух метров. Высокое зарешеченное окно выходило во двор сакристии, за двойной дверью стоял караул примерно из пятидесяти солдат.

Предупредить Переса решил его двадцатичетырёхлетний ученик и связной Порфирио Диас, тогда ещё практикант-юрист. Диас сам забирал с почты письма заговорщиков, приходившие на вымышленное имя, и избежал ареста лишь потому, что за перехваченным письмом в тот день отправили другого человека.

На жизнь Диас зарабатывал поручениями своего дяди-священника: доставлял корреспонденцию и собирал плату с жильцов, получая за это комнату и немного денег. Одним из должников оказался полковник Паскуаль Леон — прокурор, который вёл дело Переса. Медлительный плательщик заставлял сборщика подолгу ждать в кабинете, пока сам завтракал. Однажды Диас увидел на столе следственное дело и успел прочитать показания сообщников Переса. Теперь заключённому требовалось передать, что именно известно обвинению.

Около полуночи Порфирио и его младший брат Феликс пришли к монастырскому саду с верёвкой. Один вставал на плечи другого, добирался до верха и вытягивал брата следом. Так они поднялись на четырёхметровую стену, прошли по крышам монастырской пекарни и общей кухни, а на главной кровле легли и поползли между часовыми. Их расположение братья определяли по перекличке, повторявшейся каждые пятнадцать минут.

Над Ла-Торресильей Феликс удерживал верёвку, пока Порфирио спускался к окну и цеплялся руками за решётку. Прямо под ним стоял часовой, которому глубина стены мешала видеть, что происходит выше. Чтобы разбудить Переса, Диас выскреб ногтями немного раствора и бросил крошки внутрь. Перес встал, надел сапоги, начал ходить по камере и читать по-латыни псалмы, понемногу приближаясь к окну. Он попросил принести бумагу и карандаш. Через две ночи братья повторили весь путь.

После хлопот друзей Переса перевели в другую келью того же монастыря, окнами к атриуму. Там связь упростилась: Диас вставал на крыше дома напротив и составлял сообщения, показывая каждую букву на отдельном листе. Так он известил Переса о принятой амнистии. Амнистия освободила заключённого; Диасу же пришлось уйти с места библиотекаря, когда командир батальона Марсиаль Лопес де Ласкано узнал о ночных проникновениях. На монастырской крыше прибавили часовых и выпустили собак.

Спустя почти полвека архиепископ Эулохио Гильоу добивался возвращения храму прежней функции. Президент Диас поддержал его просьбу, и в тысяча девятьсот втором году Санто-Доминго снова открыли для богослужений. Бывшие монастырские корпуса теперь занимает музей. Окно Ла-Торресильи выходило не на площадь перед фасадом, а во внутренний двор сакристии — в глубине того же комплекса.