Оэль Моше и синагога Адес

У Мазкерет-Моше был сосед — сефардский квартал Оэль-Моше, «шатёр Моше». Название обещает шатёр, но устроено здесь всё скорее как большой семейный дом: жилые комнаты окружают дворы, во дворах стоят колодцы, а чужая жизнь всё время оказывается на расстоянии одного окна.

Один из дворов называют Тутовым садом. Когда-то над ним сходились ветви шелковиц, давали тень и, наверное, делали тесноту чуть легче. В таком дворе трудно остаться незамеченным. Слышно, у кого проснулся ребёнок, кто спорит, кто поёт, кто зовёт к столу. Несколько поколений живут рядом, и каждый семейный разговор поневоле становится немного соседским.

На улице Гильбоа, в доме номер одиннадцать, родился Ицхак Навон — будущий пятый президент Израиля. Позднее он вернул квартал своего детства на сцену в пьесе «Сефардский сад». Её действие происходит здесь в 1930-е годы. Название звучит почти идиллически, но сад у Навона — не тихая зелёная декорация. Он разговаривает на ладино, перебивает сам себя соседскими голосами, смеётся, поёт, ссорится. В нём слишком много людей и слишком мало места, зато ни одна история не остаётся без свидетелей.

На столетии Оэль-Моше Навон вспоминал, что семьи жили бедно и скученно, часто с шестью или семью детьми. Но говорил он не о бедности как о полезном испытании. Для человека, выросшего в одном из этих дворов, важнее было другое: из тесных квартир выходили культурные, образованные люди, с хорошими манерами и здравым смыслом. Квадратные метры ничего не сообщали об их достоинстве. Возможно, именно поэтому в его пьесе квартал не просит жалости. Он звучит уверенно, порой шумно, как человек, которому не нужно доказывать право на собственную память.

У этой памяти есть и свой старый адрес — синагога Оэль-Моше. На ней сохранилась вывеска 1883 года. Здание сразу рассказывает, как была устроена община: наверху молились, а внизу находились классы, общественная печь и миква. Священное и повседневное не расходились по разным концам города. Между уроком, выпечкой хлеба и молитвой была всего одна лестница.

В синагоге хранится свиток Торы 1841 года. По преданию, его подарил Моше Монтефиоре. Для квартала с его именем это почти идеальная реликвия: не парадная вещь, которую видят издалека, а свиток, предназначенный для чтения вслух. Память здесь снова существует только тогда, когда к ней возвращается человеческий голос.

В 2004 году голоса старых жителей появились прямо на стенах домов. Семейные фотографии и рассказы проекта «Картина в камне» не унесли в отдельный музей. Их прикрепили там, где когда-то жили изображённые на снимках люди. Получилась удивительная вещь: дом одновременно остаётся домом и становится собственным архивом. Вот семейный портрет, а рядом то самое окно; вот рассказ о детстве, а вокруг двор, который был его сценой. Камень не изображает прошлое — он продолжает с ним соседствовать.

Но самый сильный голос этого района слышен в синагоге Адес. Её основали в 1901 году выходцы из Алеппо — сирийского города, который они называли Халебом. Два двоюродных брата, Йосеф Ицхак и Овадия Йошиягу Адес, создали здесь центр своей общины. Они перенесли в Иерусалим не копию покинутого города, а привычный способ быть вместе: молиться, учить мелодии, различать лады, передавать детям звучание, в котором дом узнаётся раньше, чем его успевают описать.

Даже интерьер Адес похож на встречу нескольких дорог. Ковчег изготовили дамасские мастера — из дерева, с тонкой перламутровой инкрустацией. Свет на перламутре никогда не лежит неподвижно: узор то проступает, то исчезает, будто поверхность хранит собственное дыхание. А в 1912 году стены и потолок расписал Яаков Штарк, художник иерусалимской школы «Бецалель».

В росписях соседствуют двенадцать колен Израиля, знаки зодиака, цветы, меноры и звёзды Давида. Рядом возникают ранние сионистские символы — знаки уже не утраченного города, а новой иерусалимской современности. Поэтому Адес трудно назвать просто «сирийской синагогой». Алеппская религиозная традиция здесь встретилась с ремеслом Дамаска и искусством нового Иерусалима. В одном помещении сошлись люди, орнаменты и надежды, которым прежде принадлежали разные географические точки.

И всё же главное произведение Адес нельзя увидеть на стене. Оно начинается зимой, в ночь на субботу, около трёх часов утра. В синагоге собираются петь бакашот — каббалистические стихи-просьбы. Само время выбрано так, будто для этой музыки нужно отыскать щель между вчера и завтра: пятничный вечер уже далеко, рассвет ещё не наступил, город почти беззвучен.

У пения строгий порядок. Канторы следуют системе макамов — музыкальных ладов Алеппо. У каждого макама свой характер, своё внутреннее движение. Вечерняя пятничная служба звучит в макаме нава; для других молитв лад связан с недельной главой Торы и установленным циклом. Здесь недостаточно красивого голоса. Нужно знать, какая мелодическая дорога подходит именно этим словам и именно этой субботе.

Так музыка оказывается не украшением службы, а способом читать время. Неделя меняется — меняется лад. Возвращается глава Торы — вместе с ней возвращается знакомое звучание. Один певец начинает строку, другие подхватывают, и древняя система держится не в нотном архиве, а в памяти людей, которые поднялись среди ночи и пришли петь вместе.

Днём Адес можно запомнить по перламутру, цветам и расписанному потолку. Но настоящая жизнь синагоги начинается тогда, когда почти ничего не видно. В три часа зимней ночи старый Халеб звучит в Иерусалиме — не как эхо исчезнувшего мира, а как живая просьба, которой всё ещё отвечают десятки голосов.