Мазкерет Моше

В тесноте Старого города семье приходилось делить переполненные комнаты и бороться за каждый новый угол. За стенами, в Мазкерет Моше, стоят небольшие каменные дома с дворами, а жильцы могли выплачивать их понемногу, много лет. Квартал сперва предназначали ашкеназам, для сефардов отвели соседний Оэль Моше, а позднее здесь преобладали уже сефардские семьи. На дверях нынешней синагоги остаются серебряные пластины с двенадцатью коленами Израиля.

Подарок богатому человеку обычно стараются сделать заметным. Конная статуя, торжественная арка, хотя бы бронзовая доска с именем. К девяностолетию Моше Монтефиоре поступили иначе: его память превратили в жильё.

На средства фонда Иегудит и Моше Монтефиоре здесь построили восемьдесят три дома. Так и появилось название Мазкерет-Моше — «память о Моше». Дома продавали недорого, деньги позволяли возвращать постепенно, в течение долгих лет. Получался памятник, в котором не застывают перед пьедесталом, а открывают ставни, спорят из-за шума, сушат бельё и укладывают детей спать.

Для жителей тесного Старого города такой дом означал не просто новый адрес. За крепостными стенами комнаты были переполнены, воздух тяжёл, а за жильё приходилось бороться. Здесь возникала возможность начать отдельную жизнь — пусть скромную, пусть с долгом, но уже со своим порогом и собственным двором.

Благотворительность, впрочем, тоже следовала устройству тогдашнего Иерусалима. Мазкерет-Моше предназначался для ашкеназов, а соседний Оэль-Моше — для сефардов. Людей выводили из тесноты, но расселяли с учётом происхождения, языка и молитвенной традиции. Два квартала рядом, оба носят имя Монтефиоре, оба появляются благодаря одной филантропической идее — и всё же с самого начала получают разные голоса.

Границы между общинами оказались менее прочными, чем стены домов. Со временем Мазкерет-Моше стал более сефардским. Лучше всего эта перемена слышна в истории синагоги «Хесед ве-Рахамим» — «Милость и сострадание».

Когда-то в её помещении была пивная. В конце 1920-х годов местный мясник уговорил хозяина отдать заведение под синагогу. В этой истории прекрасно всё: и настойчивый мясник, и согласившийся владелец, и помещение, которому не понадобилось никуда переезжать, чтобы полностью изменить свою жизнь. Вчера сюда заходили выпить и поговорить, а вскоре здесь уже звучали молитвы. Те же стены, тот же дверной проём, но другой распорядок времени.

У дверей нынешней синагоги — серебряные пластины с изображениями двенадцати колен Израиля. За ними скрывается почти буквальный портрет квартала: множество родов и традиций собираются в одном небольшом пространстве. Название «Милость и сострадание» тоже словно отвечает всей истории Мазкерет-Моше. Сначала дешёвые дома и долгие займы, потом пивная, уступившая место молитве, а позже — попытка спасти детей, которым город не обещал лёгкого будущего.

До этого будущего квартал жил тяжёлым ежедневным трудом. В 1942 году его снимал фотограф Тим Нахум Гидель. В архивной описи рядом с фотографиями остался почти готовый список действующих лиц: торговцы, сапожники, чистильщики обуви, пекарь.

Утро здесь могло начинаться не с красивой тишины старинных переулков, а с работы. Молоток сапожника постукивал по подошве. Щётка чистильщика быстро шуршала по ботинку. Пекарь уже доставал хлеб, пока другие только отпирали двери. Торговцы раскладывали товар и ждали первых покупателей. Разговоры, оклики, торг, запах теста и кожи — квартал звучал как мастерская, в которой каждый зарабатывал понемногу и почти никто не мог позволить себе остановиться.

Сегодня старые районы легко превращаются в декорацию: камень становится живописным, потёртая дверь — фотогеничной, бедность прошлого — уютной «атмосферой». Но для тех, кого застала камера Гиделя, эта атмосфера означала длинный рабочий день, тесный бюджет и постоянную тревогу о завтрашнем заработке. Мазкерет-Моше строили как выход из городской тесноты, однако одного дома было мало, чтобы навсегда избавиться от нужды.

Особенно тяжело она отражалась на детях. Позднее в квартале появился клуб для уличных и неблагополучных ребят. Начинался он с простого барака, затем перебрался в одноэтажный дом. Сюда приходили дети от пяти до восемнадцати лет — возрастной разброс почти в целую жизнь: один ещё учился играть, другой уже должен был решать, кем станет и сумеет ли вообще удержаться в городе.

Социальные работники и студенты занимались с детьми, устраивали игры и экскурсии, ставили спектакли. Работали не только с самими ребятами, но и с их родителями. Клубом руководил психолог Авраам Надад-Проболовский. Старших подростков Элиэзер Шмуэли готовил к службе в Хагане. Так маленькое квартальное учреждение соединяло двор, семью и большую историю страны.

Здесь не обещали сказочного спасения. Несколько игр, поездка, любительский спектакль или разговор со взрослым не могли одним движением отменить бедность. Но они давали ребёнку место, где его имя знали и его будущее считали важным. В квартале, созданном как помощь взрослым семьям, следующему поколению снова понадобилась помощь — уже не только крыша, но внимание, занятие и шанс не оказаться лишним.

Поэтому память о Моше здесь заключена не столько в названии. Она повторяется в самом способе существования квартала. Дом становится доступным благодаря долгому займу. Пивная становится синагогой благодаря разговору мясника с хозяином. Барак становится детским клубом благодаря людям, которые приходят сюда работать после своей работы. Памятник Монтефиоре получился не торжественным и неподвижным. Он всё время менял назначение комнат — будто каждая дверь здесь могла однажды открыться для другой жизни.