Пляж Джумейра

Вдоль открытого горизонта Джумейра тянется светлая песчаная полоса, где вода всё время меняет край берега, а лодки и пирсы держат его в рабочем масштабе. У соседнего участка когда-то стояли два морских нефтехранилища, и высокий кран был заметен издалека на дороге вдоль побережья. Позже рядом выросли виллы, отель, площадки для детей, тенты и мангалы. От того устройства берега уцелел пирс, ведущий к ресторану у комплекса Аль Каср.

Сегодня Джумейра легко кажется местом, где море существует прежде всего для отдыха. Светлый песок, тёплая вода, отели, рестораны, ровная линия берега. Но ещё совсем недавно это море было не декорацией, а работой, дорогой и ежедневным риском. Старики Джумейры помнили время, когда вокруг лежали только пустыня и вода, до рынка ходили пешком, а автомобиль был редкостью, доступной шейхам.

Билаль Хамис рассказывал о своём возрасте с обезоруживающей простотой: родился в Джумейре, а когда именно — не знает. Шестьдесят ему, семьдесят или восемьдесят, не так уж важно. В семье не записывали даты рождения: жизнь измерялась не календарём, а сезонами, уловом, ветром и возвращениями лодок.

Его отец нырял за жемчугом. До нефтяных вышек, курортов и стеклянных башен именно жемчуг был одним из главных богатств этого берега. Ныряльщик уходил под воду без баллона, с зажимом на носу и грузом, который помогал быстрее достичь дна. Там нужно было собрать раковины и успеть вернуться на поверхность. В воде появлялись медузы, неподалёку могли пройти акулы. Страшно было всегда, но страх не отменял голода. Как говорил Билаль, люди ныряли ради денег, ради еды, просто ради того, чтобы жить.

Большая часть добытых раковин не приносила ничего. В некоторых попадалась маленькая неровная жемчужина, и лишь изредка — находка, способная изменить судьбу хозяина лодки или торговца. Сам ныряльщик обычно не становился богаче. Его долей были тяжёлая работа, соль на коже, боль в ушах и надежда на следующий спуск. Море кормило Джумейру, но никогда не обещало лёгкой жизни.

Эта память долго сохранялась в рыбацком меджлисе у гавани. Ранним утром, около шести, пожилые мужчины оставляли сандалии у входа, устраивались на циновках с кофе и финиками или садились на деревянную скамью перед лодками. Здесь обсуждали улов, погоду и новости, рассказывали истории, которые все присутствующие слышали уже не раз, но всё равно принимали как старых знакомых.

Мохаммед Хамис, которому было за семьдесят, показывал на свою лодку. Когда-то он сам выходил на дау, позже стал нанимать рыбаков, а улов продавал на рынке Умм-Сукейма. Среди серьёзных разговоров он мог подмигнуть и признаться, что однажды, кажется, видел русалку. Остальные тут же смеялись и уверяли, что им русалки тоже встречались. Для людей, проживших десятилетия рядом с морем, граница между правдой и хорошей байкой была такой же подвижной, как вода у берега.

Однажды в окно меджлиса заглянула европейская семья. Рыбаки сразу позвали гостей внутрь. Общего языка не оказалось, зато нашлись жесты, смех, кофе и лодки, по которым устроили небольшую экскурсию. Хозяева объяснили, что собственные рассказы они знают наизусть. Им хотелось услышать чужие. В этой сцене вся старая Джумейра: небогатая, любопытная и гостеприимная без церемоний.

Восьмидесятилетний Ахмед Али говорил, что прежняя жизнь была очень тяжёлой, но хорошей: тогда человек чувствовал, что живёт, а теперь только ест, спит и толстеет. Бахит Аль-Фаласи тоже не мог назвать точный год своего рождения. Он считал, что возраст определяет сердце. Возможно, это было удобным объяснением отсутствию документов. Но звучало оно как итог целой эпохи, в которой человека знали по семье, лодке, ремеслу и характеру, а не по цифре в удостоверении.

У другого участка побережья сложилась своя память. Его называли пляжем Чикаго. Название звучало так, будто часть далёкого американского города случайно оказалась среди песков Джумейры. На самом деле всё началось с огромной вывески компании «Чикаго Бридж энд Инжиниринг». Она строила рядом два морских нефтехранилища, а её высокий кран превратился в ориентир для тех, кто ехал по песку из Дубая в сторону Джебель-Али и Абу-Даби.

Название закрепилось. В семидесятые годы здесь появились отель «Чикаго Бич» и посёлок примерно из ста вилл. Это был небольшой мир у воды, где соседские дети без приглашения стучали друг к другу в двери, рядом с пляжем стояли мангалы и тенты от солнца, а на игровой площадке случались обычные детские катастрофы. Дочь Джоан Вестенг однажды на бегу врезалась в металлическую раму и лишилась передних зубов. Семейное воспоминание о райской жизни у моря оказалось не открыткой, а историей с кровью, испугом и срочной поездкой за помощью.

У посёлка были и более мирные происшествия. Жители покупали на рынках черепах, а те проявляли удивительный талант к побегам. На панцирях стали рисовать номера вилл, чтобы найденную путешественницу можно было вернуть хозяевам. По дорожкам медленно бродили живые посылки с обратным адресом.

Сын Джоан впервые поймал с пирса рыбу-фугу. Рыба оказалась настолько странной, что никто не понимал, как с ней поступить. По пятницам на мелководье иногда появлялась китовая акула — огромная и почти невероятная рядом с играющими детьми. А морских змей, выброшенных на песок, детям запрещали трогать, даже если те казались мёртвыми. Море здесь оставалось близким соседом: прекрасным, щедрым и не вполне безопасным.

В тысяча девятьсот девяносто седьмом году жители выстроились на пирсе и смотрели, как сносят старый отель «Чикаго Бич». Через пять лет исчез и посёлок. На его месте выросла другая Джумейра, более знаменитая и роскошная. От прежнего мира сохранился пирс, который теперь ведёт к ресторану «Пиршик» у комплекса «Аль-Каср».

Так берег менял занятия и названия. Ныряльщики искали жемчуг, рыбаки уходили на дау, нефтяной кран служил дорожным знаком, дети возвращали черепах по номерам вилл, а соседи встречали рассвет за кофе и финиками. Песок почти не хранит следов: прилив и ветер быстро стирают их. Но за сегодняшним пляжем остаётся другая Джумейра — место, где люди не знали собственного возраста, зато безошибочно знали море.