Рынок пряностей: лавка как живая картотека

В старой Дейре рынок пряностей собрал в одном месте кухню, дорожный склад и домашнюю аптеку. В раскрытых мешках лежат сушёные лимоны и коренья; на прилавках заметны красные нити шафрана, куски смолы и банки с травами. Ныряльщики за жемчугом, рыбаки и моряки покупали здесь припасы для пути и средства от зноя, обезвоживания, лихорадки, болезней кожи и желудка. До распространения кондиционирования и современных аптек за такими покупками приходили и жители города.

У этого рынка нет парадного входа. Зато есть запах, который добирается до человека раньше вывесок и продавцов. Сначала в воздухе появляется сладковатая корица, затем сухая горечь трав, тёплый шафран, дымная смола. И вдруг — резкая нота, будто где-то рядом открыли банку с очень сердитым лекарством. Так пахнет асафетида. Здесь её называют халтит.

Рынок пряностей вообще легко принять за огромную кухню. В мешках лежат кардамон, перец, сушёные лимоны, бутоны и коренья; в витринах темнеют смолы, а шафран хранится почти как ювелирное изделие. Но старый рынок Дейры был не только кухней. Он был ещё аптекой, складом перед дорогой и местом, куда приходили за советом.

До появления кондиционеров и современных аптек совет продавца мог оказаться частью снаряжения. Ныряльщики за жемчугом, моряки и рыбаки покупали здесь средства от жары, обезвоживания, лихорадки, кожных болезней и расстройства желудка. Морской путь начинался не только с проверки паруса и запасов воды. Иногда он начинался с маленького свёртка трав, спрятанного среди вещей.

Халтит пахнет так резко, что его трудно заподозрить в добрых намерениях. Однако его считали полезным для кровообращения и пищеварения. Совсем иначе ведёт себя аль мурр — мирра. Её тёплый благовонный запах кажется почти торжественным. Мирру использовали как природный антисептик для ран и кожи. Два товара лежали почти рядом: один отталкивал запахом, другой соблазнял им, а назначение у обоих было вполне практическим.

За такими прилавками требовался не просто торговец. Нужен был человек, который помнит сотни названий, различает качество по цвету и аромату и понимает покупателя ещё до того, как тот закончил фразу.

Таким человеком был Хасан Абдуррахим из семейной лавки «Мохаммед Али Аббас Трейдинг». Он говорил, что способен по одному взгляду угадать, зачем пришёл посетитель. В репортаже две тысячи одиннадцатого года к нему подошёл пакистанский строитель. Хасан сразу обратился к нему на урду: что-нибудь для пищеварения? Затем среди сотен банок и кучек нашёл нужный пакет — аль халуль, чай из сенны.

В его распоряжении были три торговых языка: арабский, хинди и урду. Но главным языком оставалось знание товара. Лавка переходила в семье от поколения к поколению, сам Хасан вёл её больше тридцати пяти лет, а искусству составлять смеси учился самым прямым способом — пробовал ингредиенты на себе. В такой школе ошибка запоминается особенно хорошо.

Разговор у прилавка редко ограничивался ценой. Покупатель описывал жар, боль или тяжесть в животе, а продавец перебирал память, запахи и семейный опыт. Рынок работал как живая картотека: сведения хранились не в справочниках, а в руках людей, которые каждый день открывали банки, растирали листья между пальцами и узнавали постоянных клиентов по походке.

Один из самых узнаваемых здешних торговцев приехал в Дубай из Ирана в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Абдулле Асаду было шестнадцать лет. В Дейре его стали звать Абду, а ещё — гиахи мард, что по-персидски значит «травяной человек».

Начинал он носильщиком. Мешки со специями таскал на спине и зарабатывал два дирхама в день. В его воспоминаниях рынок тех лет выглядит почти камерным: едва ли шесть лавок трав и пряностей, а главные покупатели — местные жители. Товар иногда привозили на велосипедах и раскладывали прямо у дороги.

Сам Абду и спустя десятилетия приезжал к своей торговой точке на велосипеде. Вокруг уже вырос совсем другой Дубай, а его ежедневный путь словно сохранял прежний масштаб города — тот, где мешок переносили на плечах, покупателя знали в лицо, а расстояние между домом и лавкой измерялось не скоростью автомобиля, а вращением педалей.

К две тысячи двадцать первому году Абду насчитывал на рынке уже больше двухсот тридцати лавок. Шесть превратились в сотни. Изменились покупатели, упаковка, объёмы торговли, но сам рынок сохранил старый талант: превращать далёкие земли в запахи на расстоянии вытянутой руки.

Особенно заметно это перед Рамаданом. Среди прилавков становится больше семейных покупок, а шафран превращается в одного из главных героев сезона. В одном репортаже две женщины — Умм Мохаммед Аль-Али из Объединённых Арабских Эмиратов и Умм Мохаммед Аль-Балуши из Омана — использовали инвалидное кресло как тележку и загружали его покупками. Среди них был шафран.

Тогда один грамм стоил не меньше десяти дирхамов, а перед Рамаданом цена обычно удваивалась. Это кажется почти невероятным: целый мешок сухих листьев может стоять рядом с крошечной порцией тонких красных нитей, и именно эта порция окажется драгоценнее. Шафрану требуется совсем немного места, чтобы нести в себе труд, расстояние и ожидание праздничного стола.

Поэтому рынок пряностей рассказывает о Дубае не через высоту зданий и не через блеск витрин. Здесь город сначала становится запахом. Резким, сладким, лекарственным, дорогим, иногда неприятным — зато всегда настоящим.

За каждой горкой товара проступает чей-то путь. Шестнадцатилетний носильщик становится травяным человеком. Семейный торговец учится читать покупателей без слов. Моряк уносит с собой средство от жара, а семья запасает шафран к Рамадану. И весь рынок оказывается похож на одну большую смесь, состав которой менялся десятилетиями, но ни один аромат в ней не исчез окончательно.