Музей «Домик Чехова»

В тысяча девятьсот тридцать первом году Александр Моррисон, редактор местной газеты и поклонник Чехова, впервые вошёл в этот флигель. Музей здесь уже существовал, но держался на нескольких смотрителях и выглядел заброшенным: затоптанные половицы, фотографии под пыльными треснувшими стёклами, печь, набитая скомканной бумагой.

Моррисон вытащил один лист, расправил и увидел автограф Антона Чехова. Смотритель объяснил, что дров не давали: если не топить, сырость испортила бы всё, поэтому в печь шли бумаги. Сколько рукописных листов уже сожгли, никто не считал. Эту сцену много лет спустя записала дочь Моррисона, бывшая тогда ребёнком; точный разговор известен из её воспоминаний, а не из музейного акта.

Чтобы понять, почему чеховские бумаги очутились в таком месте, нужно вернуться к назначению самого флигеля. Осенью тысяча восемьсот пятьдесят девятого года Павел Егорович Чехов, начинающий таганрогский купец, снял у торговца Гнутова дешёвое жильё рядом со своей бакалейной лавкой. Вместе с ним поселились беременная жена Евгения Яковлевна и двое маленьких сыновей. Двадцать девятого января тысяча восемьсот шестидесятого года здесь родился их третий сын Антон — будущий врач, писатель и драматург.

Семья занимала три комнаты и кухню общей площадью около тридцати пяти квадратных метров. Уже в марте следующего года Чеховы переехали. Антон не писал здесь рассказов и не провёл здесь детство: от этого дома ему достались рождение и первые четырнадцать месяцев жизни. Малый размер флигеля дал музею его обиходное, а затем и официальное имя — «Домик Чехова».

Моррисон жил редакторским трудом, а спасением музея занимался после газетной работы, без отдельной должности и жалованья. Найденные в печи листы заставили его разбирать уцелевшее, разыскивать фотографии и людей, помнивших семью Чеховых. Он привёл сюда бывшего гимназического товарища писателя, который помогал восстанавливать расположение вещей и искать предметы старой обстановки. В тысяча девятьсот тридцать третьем году музей получил статус мемориального и открылся уже как воссозданный дом семьи.

Нынешние комнаты не сохранились неприкосновенными со времени Чеховых. Их обстановку собирали по воспоминаниям, семейным документам и немногим подлинным вещам среди предметов той эпохи. Сохранился сам белёный глинобитный флигель; сколько чеховских листов сгорело до того, как Моррисон заглянул в набитую бумагой печь, осталось неизвестным.