Центр города Давида

Этот крутой склон был местом древнего города. Каменные стены выходят на поверхность на разной высоте, а в земле открываются проходы старой водной системы, частью которой была шахта Уоррена. Здесь разбирали старые дома и ставили новые, используя прежний камень; засыпанные полы становились основанием следующей постройки. Поэтому склон не складывается в один уцелевший квартал: из отдельных фрагментов видны несколько городов, стоявших здесь один поверх другого.

За городской стеной начинается холм, который полтора века допрашивают с особым пристрастием. В земле здесь ищут не просто стены, черепки и ступени. От неё требуют ответа на вопрос, с которого начинается история Иерусалима как столицы: каким образом город оказался у царя Давида?

Во Второй книге Самуила на этом месте стоит Иевус — крепость настолько уверенная в себе, что её защитники насмехаются над Давидом. Они будто говорят: сюда ты не войдёшь, нас удержат даже слепые и хромые. А затем в рассказе появляется одно загадочное слово — «циннор». Через этот «циннор» люди Давида должны добраться до города. Что именно оно означает, текст не объясняет.

Одного непонятного слова оказалось достаточно, чтобы родилась великолепная сцена. Позднее «циннор» превратили в тайный водяной ход. По популярному преданию, воин Иоав первым пробрался по подземному пути, поднялся к источнику и открыл Давиду неприступный Иерусалим изнутри. В этой версии всё устроено безупречно: гордые защитники на стенах, тёмный лаз под землёй, вода, камень, отважный воин и ворота, распахнутые перед будущим царём.

У легенды нашёлся даже подходящий декор — шахта Уоррена, часть древней системы водоснабжения холма. Она выглядела именно так, как и должен выглядеть забытый вход в крепость. Оставалось соединить библейское слово с археологическим сооружением, и получался почти готовый сценарий штурма.

Только археология не любит идеальных сценариев. Учёные до сих пор не пришли к согласию, была ли шахта Уоррена тем самым «циннором» и возможно ли было вообще захватить город таким способом. Древний текст остаётся кратким, камень — молчаливым, а между ними помещается целое приключение. Так одна туманная фраза пережила века и стала тайным тоннелем, по которому Иоав снова и снова проникает в Иерусалим — по крайней мере, в воображении рассказчиков.

Эта способность холма превращать догадку в почти осязаемую историю однажды привела сюда человека, словно сошедшего со страниц романа. В 1909 году в Иерусалиме появился британский аристократ Монтегю Паркер. Его интересовала не столько неторопливая наука, сколько сокровище, рядом с которым меркли обычные археологические находки.

Шведский финн Вальтер Ювелиус уверял, что сумел расшифровать скрытый библейский код. По его расчётам, где-то под Иерусалимом находились храмовые сокровища — и, возможно, сам Ковчег Завета. Паркер поверил. Он собрал деньги, команду, оборудование и начал копать на холме города Давида. Никакого Ковчега не появилось. Не появилось и золота. Зато росло то особое нетерпение, которое охватывает охотников за кладом, когда им кажется, что до удачи остаётся всего один поворот.

Экспедиция работала несколько сезонов. Паркер искал пути под землёй, расчищал древние проходы и всё глубже втягивался в собственную историю о спрятанной святыне. Наконец поиски переместились туда, где любая ошибка могла стать катастрофой, — на Храмовую гору. В 1911 году команда начала тайные ночные работы на священном месте.

Скрыть такое в Иерусалиме было невозможно. По городу разнёсся слух, что чужеземцы вторглись на Храмовую гору и пытаются похитить её сокровища. Начались волнения. Паркер и его спутники поспешно уехали, не найдя ни Ковчега, ни царского золота. В британской прессе эта история выглядела почти комедией о богатых авантюристах, поверивших в шифр и сбежавших без клада. Здесь она запомнилась иначе: как напоминание о том, что человек с лопатой может называть себя исследователем, а вести себя как охотник за чужой святыней.

Через полвека на тот же холм пришла совсем другая британка — Кэтлин Кеньон. Она работала в городе Давида с 1961 по 1967 год и словно нарочно делала всё не так, как Паркер. Никакого обещанного сокровища, никакой эффектной разгадки. Вместо широкого расчистного жеста — узкие раскопы. Вместо погони за одним великим предметом — тщательная запись того, как лежит каждый слой земли.

Город на таком холме похож не на книгу с аккуратно пронумерованными страницами, а на рукопись, которую множество раз стирали и писали поверх старого текста. Дом разрушали, на его камнях строили другой; пол засыпали, выравнивали и превращали в основание следующей эпохи. Если пройти слишком быстро, несколько столетий смешаются в одной куче. Кеньон двигалась медленно, оставляя между раскопами участки земли, чтобы сохранялась последовательность слоёв.

Коллеги порой раздражались. Со стороны её площадка напоминала шахматную доску: узкие ямы, перегородки, куски нераскрытой земли. Тем, кто мечтал увидеть целый дворец или внушительную крепостную стену, такой метод казался мучительно осторожным. Но именно эта осторожность позволяла отделять один город от другого — не по красивой догадке, а по положению керамики, камня и грунта.

Работу Кеньон оборвала война 1967 года. Она не закрыла все споры и не превратила холм в окончательно прочитанную летопись. Скорее, оставила после себя правило: чем громче находка обещает подтвердить известную историю, тем внимательнее надо смотреть на землю вокруг неё.

Поэтому у этого места два очень разных героя. Паркер спускался под землю за единственной великой сенсацией и едва не вызвал катастрофу. Кеньон снимала слой за слоем, соглашаясь на то, что ответ окажется неполным. А между ними продолжает жить Иоав, который будто бы поднимается по тайному водяному ходу. Холм не выбирает одну версию. Он хранит и библейскую загадку, и авантюру кладоискателя, и строгую сетку археолога — три способа заставить камень заговорить и три совершенно разных ответа на вопрос, что именно человек надеется здесь найти.